Официальный сайт администрации городского округа «Город Калининград»
   

Как распорядились наследcтвoм?
(Вместо заключения)

Анатолий Яковлевич Мудров:
— В первый раз я побывал в Кенигсберге в 1940 году. Давно это было. На острове, где могила Канта, было много домов, очень много мелких магазинов, лавок. Улицы узкие, шириной примерно от двух до пяти метров. От Южного вокзала, если идти по Ленинскому проспекту, до Замка располагался очень старинный район, населенный кустарями, но часто встречались и богатые дома.

— Скажите, если сравнить Кенигсберг 1940 года с Калининградом 1989 года, в какую сторону изменился город?
— В лучшую. Это ж не сравнить. Здесь, на месте Балтийского района, стояли вековые трущобы. Город стал красивее. Здесь стояли трущобы кустарей. Там повернуться негде было. Всякие мастерские лепились друг к другу. Там дышать было нечем. Это даже и сравнивать нельзя. Октябрьский район при немцах хорошо выглядел — там богачи жили, а Балтийский — это же сплошные трущобы. За последние два десятилетия город преобразился. Правда, и грязнее стал. Общая культура ниже. Но сам город стал красивее.

Ирина Васильевна Поборцева:
— Город сильно разрушен был. Развалки страшные были. Но что меня поражало, да и не только меня, а всех — это обилие зелени, цветов. Ну, море, море зелени. И знаете, эта зелень как бы сглаживала те развалины. Ведь как у немцев было: обычно особняк, а вокруг сад был. Какие чудные чугунные заборы-то были, ну, прямо воздушные, кружевные. Различные листочки, цветы переплетались. Как все красиво было! А какие развалины красивые были, памятники. Ведь все-таки очень многое осталось. Сколько много особняков цело было. Ведь все попортили. Ой, как попортили. Никому это не нужно. Муж бывал часто в городе и рассказывал, как издевались над памятниками. Чего только над ними не делали: и штыками кололи, и пинали, и точили, пилили. Варварское отношение было. Когда был объявлен сбор утильсырья, все бросились соби-рать все, что еще можно было собрать. Оградки распиливались и растаскивались. Муж рассказывал, как из университета тащили статуи известных людей, и представляете, среди них были статуи русских! Все рушили, ломали. Ох, как больно-то было смотреть на это.

Надежда Дмитриевна Макушина:
— Считаю эту землю своей родиной. Я ни разу не была в тех местах, откуда приехала. У меня там никого нет. Калининград я очень люблю, ведь фактически я его отстроила сама. Только город был чище, несмотря на развалины.

Екатерина Петровна Кожевникова:
— Зла на немцев не было. Какая-то щемящая боль была за этот народ. Вот, потерпели мы, конечно, больше всех в мире потерпели. Но чтобы вспомнить когда-то, что над нами издевались и расстреливали, сколько крови пролили — не было этого. Не было ненависти к ним. Просто чувство сожаления, что им тоже нелегко было покидать то, что было нажито, землю, где они жили. Конечно, культура их вызывает восхищение. Если даже буду сравнивать со своим Курском — никакого сравнения. Даже сейчас, даже в наше время. Русские строят топорно, по-собакевически, то есть огромно так, много территории. Здесь все сжато, культурно. И притом, здесь каждых участок земли использовался с делом. Надо не уничтожать, а поддерживать эту культуру и воспитывать на ней молодежь. Я считаю немцам надо приезжать сюда, нам — ездить туда, и нашим детям и внукам. Они трудолюбивые, чистоплотные, прекрасный народ, ничего не скажешь. То, что бесноватые фюреры рождаются — они в любом народе могут родиться, не только у немцев. Я не хочу перечеркивать все, как перечеркивают многие люди сейчас. У нас было много темных пятен в истории, но было и хорошее. Пусть мы жили небогато, но мы считали, что мы жили хорошо, мы жили не напрасно. Умели веселиться, умели и работать, причем работать с полной выкладкой.

Анна Алексеевна Бойко:
— Первое время отношение к этой новой территории было как к чужой земле. Но человек ко всему привыкает. Мы построили здесь одинаковые дома в отличие от непохожих друг на друга немецких зданий. Принесли сюда свою культуру, полностью уничтожив культуру истинных хозяев. И зажили своей советской жизнью. Трудно сейчас говорить о допущенных ошибках. Время было иное, отношение ко всему совершенно иное. Конечно, очень жаль Королевский замок, все то, что мы необдуманно разрушали. Но в то время нам казалось, что мы делаем все правильно. Но в любом случае, что толку говорить сейчас о допущенных ошибках? Надо постараться спасти сейчас то, что еще в наших силах. Тем более, что прожив в Калининградской области всю жизнь, я не могу иначе относиться к ней, как к своей родине. Эта земля вправе обижаться на нас, но мне кажется, что мы стали ей, несмотря ни на что, дороги. Так что для многих из нас Калининград стал своеобразным магнитом. Имя которому – родная земля.

Анна Ивановна Рыжова:
— Советский принцип: к новому через уничтожение старого, но уже с примесью национализма. Осуждать нельзя: война только что кончилась. Калининград — город советский, со всеми плюсами и минусами. Город, неумело построенный на руинах некогда царственного града, не сохранивший ни его величия, ни своеобразия его. Город никакой культуры. Но призрак Кенигсберга витает над городом. Он-то и не дает людям покоя.

Иван Егорович Дынин:
— Сделано очень много. Сделано все правильно. Восстановили города. Построили в Калининграде эстакадный мост. Полгорода вновь выстроили. К тому же много лет колебались, даже Хрущев, строительства по-существу не было. Думали, что обратно будем область отдавать. У немцев за многие столетия столько не сделано, что сделано сейчас в Калининграде. А в Краснознаменске! Построили больницу, райком, райисполком, новые кварталы, дома двухэтажные. Краснознаменск стал на город похож. Много усилий и труда вложено. Сейчас мы считаем эту область родным краем.

Александра Ивановна Митрофанова:
Первый раз на родину, во Владимирскую область, через восемь лет поехали. Потом еще четыре года прожили, поехали. И вот я три года назад ездила. Не хочу больше туда ехать. Все равно, вот два-три дня я там гощу, и домой тянет. Домой хочу. Мне говорят: «Куда — домой? Где твой дом? Здесь твоя родина!». — «Нет, — говорю, — теперь моя родина там». А сейчас мужа здесь схоронила, теперь я отсюда никуда. Дети все здесь.

— А у вас не было такого ощущения, что вы на чужой земле живете?
— Нет. А что мне было терять? Муж — со мной, дети — со мной.

— А вы не боялись, что что-нибудь изменится и сюда немцы вернутся?
— А вот же знаете, не помню в каком году, кажется, в пятьдесят третьем, была заварушка. Мы уехали обратно на родину, пожили там пять месяцев и обратно вернулись.

— А что за заварушка была?
— Не знаю, разговор был такой, что война, война, война. Такой вот страх был.

— Это после смерти Сталина?
— Да, вот Сталин умер и началось. А потом пожили, и я говорю: «Пусть летят пули, пусть гром гремит, но я обратно вернусь». И как сюда опять прие-хали, купили телочку, вырастили корову и обратно здесь зажили. А теперь дай мне там золотые горы — меня уже приглашал брат: «Приезжай, мы тебе всё оставили». — «Ни-чего мне не надо, и отсюда я не поеду. У меня здесь свой дом». — «А вот немцы прие-дут и дом отберут?». — «Пускай приезжают, я работать буду, никто меня не выгонит». Я вон сыну говорю, что, мол, немцы сюда вернутся, а он говорит: «Мне все равно, здесь моя родина». Он уже здесь родился.

— Значит вы уже окончательно устроились на этой земле?
— Я даже думать не хочу на родину ехать. Нет. Ни за какие деньги. Там, пускай, мне скажут: дадим дом, квартиру с удобствами — не перееду. Не хочу.

— А что Вы думаете о переименовании Калининграда?
— А мне все равно, какое будет название: Кенигсберг так Кенигсберг, Калининград так Калининград. Мне уже 71-й год. Жить-то осталось…

 
.